* * *
Так же птицы осанну пели
изо всей своей птичьей силы.
Мир был молод. Еще Помпеи
мертвым пеплом не заносило.
Ты спускалась лианой гибкой,
в мгле вечерней видна нерезко.
Но доверчивую улыбку
навсегда сохранила фреска.
Платье - словно вчера надела,
та же легкая хмарь на небе...
Как ошибся я! Что наделал!
Двадцать с лишним веков здесь не был.
Юный ветер над миром реет,
он в музейные рвется холлы...
Между нами, как пропасть, время,
беспредельный, безбрежный холод.
Словно я услыхал случайно,
забывая, что жить мне мало,
эхо тысячелетней тайны,
что так долго не умирало.
* * *
Терпко пахнет ревенем колкий звездный иней.
Четкость геометрии черно-белых линий.
Бал бескрайней полночи. Снега пелерина.
Лист последний кружится, словно балерина.
Ветер юго-западный дует, негодуя...
Слышишь эту музыку, музыку ночную?
Слышишь, эта музыка овдовевшей птицей,
зимовать оставшейся, в дверь твою стучится
и глядит, бездомная, сквозь седую заметь
белыми, безумными лунными глазами?
* * *
Кресалом поздних туч октябрь зарницу высек,
равнины и холмы струей дождя омыв.
И ветер, как орган, звучит в погасших высях
посланником снегов, предвестником зимы.
И этот тихий звук - слабеющий, покорный,
как лист последний, вниз, из сумрака времен
планирует впотьмах на мягкий мох, на корни.
Крик раненой звезды.
Сиротский тихий стон.
* * *
Прислушайся: в мире, где птиц заглушают клаксоны,
где лук в огороде и вырос бурьян у сарая,
на летнем наречии шепчутся липы бессонно,
как шепчутся люди, тревоги свои поверяя.
Они уже были людьми, только раньше немного.
Теперь не пугаются их воробьиные стаи.
Повсюду, повсюду застыли они одноного,
как памятник тем, из которых они вырастают.
Послушай ночами их стоны и горькие всхлипы,
их радость при встрече пришедшего заново мая.
Послушай, прошу я, что скажет усталая липа,
моими руками, как прежде, тебя обнимая.
* * *
Снова, как будто случайно,
осень покрасила охрой
купы старинного парка,
что шелестят над рекою.
Где этот домик у чайной,
девушка в платьице мокром?
В солнечном свете неярком
я тебя помню такою.
Я б заглянул ненароком
в дом за штакетником синим,
где ты сидишь за вязаньем
рядом с рыбацкою сетью.
Знаю, ты скажешь с упреком:
«Где тебя столько носило?
Чтобы сдержать обещанье,
выдержал ты полстолетья».
Дрогнет предательски голос -
слишком нечаянна встреча,
слишком внезапно прощенье...
Скрипнут, закрывшись, ворота -
словно ударится голубь
в стекла, когда уже нечем
жить, когда нет ощущенья,
нет ощущенья полета.
... Лес вырастает стеною,
осень крадется неслышно.
Где ты? Куда же ты делась
с первыми грозами мая?
Я тебе двери открою -
желтую весточку вышли.
Я ни на что не надеюсь -
просто тебя вспоминаю.
* * *
На мгновенье забудь, что наш век суетлив,
что в прихожей не выключил свет, уходя, -
и услышишь давно позабытый мотив,
что сентябрь подбирает на струнах дождя.
И услышишь, как тихо деревья поют,
и кусты, и цветы... С ними вместе запой.
И забудешь свой угол и сытый уют,
и, как должное, примешь, что будет с тобой.
Не страшись ничего. Не пугайся беды:
ты уйдешь, чтоб потом повториться опять,
чтоб хрустальной струною летящей воды,
чтобы музыкой этой когда-нибудь стать.
* * *
Прощай, снежный край! Уеду.
По робкому лисьему следу.
В четверг или даже в среду.
Прости меня, непоседу.
Уеду туда, где тесно
среди многорукой рощи.
Разбухшая, словно тесто,
земля там тепла на ощупь.
Там птицы галдят, как дети,
хвалу воздавая маю,
в малиннике там медведи
сердито сучья ломают.
Там сушат на белых срубах
зеленые косы весны.
Луна - как серебряный рубль
и горстка монеток - звезды.
Истратит их ночь к рассвету,
рассыплет дождем в криницы.
За блеск серебристый этот
вовек мне не расплатиться.
* * *
Каждой веткой сада нам с тобой грозя,
бьет шрапнелью града первая гроза.
Разошлись подружки, а тебе не жаль.
На твои веснушки нынче урожай:
высыпали часто, даже возле скул...
Неужели счастье я тогда спугнул?
В гулком басе грома я и не постиг,
что исправить промах можно лишь в тот миг.
Он же не случится ни в каком году:
вспугнутая птица не летит к гнезду.
ПОСЛЕДНИЙ ГОД ДЕТСТВА
Сердилась мать: «Скорей за стол!
Остынет. Ужинать пора»,
но миром управлял Футбол -
самозабвенная Игра.
И мы - гонять хватало с кем,
пиная мяч, входили в раж.
И приходил я весь в песке
(я был ворот бессменный страж).
А Любка, стоя у окна,
на нас глядела день-деньской,
и грызла бублики она
с какой-то взрослою тоской.
И ночью старенький диван
заснуть никак мне не давал,
вертелся я и так, и сяк.
Я думал, что пройдет, пустяк.
Что в ней? Девчонка. Егоза.
Но снились мне ее глаза.
Никто не в силах был помочь.
Глаза ее - водоворот.
Они синели, будто ночь,
когда в садах сирень цветет.
От крыш пружинили дожди,
ворчал водопроводный кран.
И то, что будет впереди -
сплошной туман, сплошной туман.
* * *
Вот и все. Пришла пора
нам заканчивать прощанье.
Пруд - как глыба серебра,
сладкий запах увяданья.
Вербный вечер. Лунный двор.
Дым, нависший, как мочало.
Позабытый разговор -
без конца и без начала.
Словно дым, он невесом,
в синих тающих просторах,
ни о том и ни о сем -
будто летних листьев шорох.
Скрип ступеней - легкий скрип
(и кого там только носит?).
Тишина. И чей-то крик,
доносящийся из ночи.
Ты в тени исчезнешь той,
что угаснет в час восхода.
Подожди! Я крикну: «Стой!», -
с опозданием в три года.
* * *
Когда-то тебя будил надрывный бакланий ор.
Когда человек один, он видит во сне простор.
Там воздух горяч и сух, настоянный на меду.
Там лето варит свой суп из водорослей и медуз.
Ты был не один тогда. Щипало глаза от слез.
И вздрагивала вода у ног, как послушный пес.
И, рушась на валуны, ракушки в муку дробя,
улыбкой каждой волны одаривала тебя.
* * *
Вот он – внизу, у взгорка, над молодой водой,
ветер солено-горький, пахнущий лебедой.
Даль без конца и края, узкая колея...
Здравствуй, моя родная родина не моя!
Эти холмы из мела, грота безгубый рот…
То, что давно истлело, в памяти оживет.
Что же, меня встречая, ждет, вышиной полна,
зноем и молочаем вскормленная страна?
* * *
Журавли подают сигнал.
Завтра, видно, дождик польет.
Навсегда, прошу, навсегда,
ты запомни этот полет!
Этот сумрак, что загустел,
по уступам сырым скользя,
Эту грусть расставанья с тем,
что уже повторить нельзя.
Будет тихая смена дней,
будет мир все так же велик,
но становится он бедней
на один журавлиный крик.
* * *
Водокачка. Улочки кривые.
У подъезда, как всегда, не в духе,
неусыпно, словно часовые,
круглый год дежурили старухи.
Было мне, признаться, не до шуток:
часовые знали все на свете -
с кем пришел, в какое время суток,
даже что завернуто в газете.
Неотрывно следовали тенью,
взглядами буравя, словно шилом,
и в глазах их было осужденье,
если ненароком заносило.
День и ночь дежурили сторожко,
проверяя, спят ли домочадцы.
Я готов был прыгать из окошка,
лишь бы только с ними не встречаться.
Но снесли дома по всей округе.
Новостройки. На дорогах - ралли.
И пропали зоркие старухи -
В знак протеста враз поумирали.
Нету вас... Со мною трезвый шурин.
Мы идем. Он еле тащит ноги.
У подъезда больше не дежурят –
не с кем поругаться по дороге.
Черт побрал бы эту жизнь такую!
Выпить не с кем - шурин вшил «торпеду»...
Где же вы, старухи? Я тоскую.
На могилки к вам я не поеду.
* * *
Коснешься встревоженных клавиш -
и словно окутает дым.
Об этом словами не скажешь:
лишь музыкой мир объясним.
Но только откуда тревога
приходит опять и опять?
Как это безумно! Как много!
Как можно такое понять?!
* * *
Взгляни: раскрылись у воды
на уровне с травой
горчицы белые цветы,
горчицы полевой.
В глазах у них застыл испуг,
у них так мало сил.
И все ж цветут - как белый пух,
что лебедь обронил.
Не долго им гостить уже...
Господь, я так же мал,
дай красоты моей душе,
коль силы ты не дал!
|
