Часто, полагая, что продвигаюсь,
я отступал. Но, в конце концов,
мои ошибки, мое незнание и моя верность
всегда выводили меня снова на ту старую
дорогу, которую я начал открывать
с "Изнанки и лица" и следы которой
видны во всем, что я сделал потом и
по которой в иные утра я все еще бреду
в Алжире с тем же легким опьянением в душе.
Альбер Камю
В детстве я была не "я",
Может, я теперь - не "я"?!
И взросления путь нелегкий
Нескончаем никогда?..
Может, солнце не на небе,
А в золе после костра, -
Квинтэссенцией побега
В мир любви без тени зла?..
Может, в тождестве разнятся
"Я" - сегодня и вчера;
Но меня тО не коснется,
Ведь душа была всегда.
Проплывая над Масисом
В белом облаке из снов,
Выбор сделала мгновенный -
Без сомнений, лишних слов.
И сошлись в долине чудной
"я", что были мной всегда,
Обретя чуть терпкий привкус
Виноградного дождя.
05 сентября 2025
Несколько слов из Предисловия "Изнанки и лица":
... Так или иначе, но живительное тепло, царившее над моим детством, избавило меня от всякой злобы.
Я пребывал в нужде, но одновременно и в каком-то восторге. Я чувствовал в себе безграничные силы; нужно было только найти для них применение. Силам этим препятствовала не бедность: в Африке море и солнце даются даром. Препятствие было скорее в предрассудках или в собственной глупости. У меня были все возможности развить в себе "кастильскую гордыню", которая причинила мне немало вреда ... пока я не понял, что существует некая предопределенность характеров. Лучше было принять собственную гордыню и заставить ее служить себе, чем отдаться, как говорит Шамфор, принципам более сильным, чем характер. Но, положа руку на сердце, я могу засвидетельствовать, что среди моих многочисленных слабостей никогда не наличествовал самый распространенный человеческий недостаток, я имею в виду зависть, сущую язву всех обществ и доктрин.
Я не сам воспитал в себе этот счастливый иммунитет. Я обязан им моим близким, которые, нуждаясь почти во всем, не завидовали почти ничему. Только благодаря молчаливости, сдержанности, врожденной неброской гордости эти люди, даже не умея читать, дали мне тогда самые возвышенные уроки, сохранившиеся навсегда. К тому же я был настолько поглощен чувствами, что не мечтал о чем-то другом. Даже теперь, когда я наблюдаю в Париже жизнь очень богатых людей, они вызывают у меня глухое сострадание. В мире много несправедливости, но есть одна, о которой никогда не говорят: это несправедливость климата. Я долго пользовался плодами такой несправедливости, сам того не зная. Я уже слышу филиппики наших ревностных филантропов, если только они меня читают. Я-де хочу представить бедных богатыми, а буржуа бедными, чтобы и дальше сохранять счастливое рабство одних и могущество других. Нет, это не так. Наоборот, когда бедность сопрягается с той жизнью без неба и надежды, которую я, возмужав, обнаружил в ужасных предместьях наших городов, тогда последняя и самая возмутительная несправедливость достигает пика: нужно сделать все, чтобы эти люди избежали двойного унижения нищетой и уродством.
... По прошествии стольких лет, перечитывая "Изнанку и лицо", я инстинктивно чувствую, когда перелистываю некоторые страницы, что, невзирая на их несовершенство, это именно то: эта старая женщина, молчаливая мать, эта бедность, этот свет над оливковыми деревьями Италии, эта любовь, одинокая и полная людей, - все, что в моих собственных глазах свидетельствует о правде.
... Если одиночество существует, в чем я не уверен, люди были бы вправе мечтать о нем, как о рае. Я иногда мечтаю о нем, как и все прочие. Но два тихих ангела всегда запрещали мне погрузиться в него: один имел лицо друга, а другой - лицо врага. Да, я все это знаю, и еще я понял, или почти понял, чего стоит любовь. Но о самой жизни я знаю не больше того, что так неуклюже изложено в "Изнанке и лице".
... В жизни художника всегда наступает пора, когда он должен определиться, приблизиться к собственному центру, чтобы затем попытаться там удержаться. Так обстоит дело сегодня, и мне нет необходимости говорить об этом еще. Если, несмотря на столько усилий, чтобы создать язык и оживить вымысел, мне не удается однажды вновь написать "Изнанку и лицо" на ином уровне, я никогда ничего ничего не достигну. Таково иле пессимистическое убеждение. Во всяком случае, мне ничто не мешает мечтать, что я еще смогу поставить в центре этого произведения восхитительное молчание матери и усилия человека обрести справедливость или любовь, которая уравновесило бы это молчание.
Альбер Камю
|
