Однажды он бросил тебя, да родительский дом
навеки забыл второпях и отправился к чёрту;
огни над равниной казались арктическим льдом,
скрипела калитка, буксир будоражил речонку…

В тот вечер, присев на ступеньку родного крыльца,
слепая, – от прежнего счастья, от слёз не ослепла:
ты вдруг осознала – разлукам не будет конца,
что в птицу, сгорев, невозможно собраться из пепла.

Опять от причала отходит советский буксир,
негромко калитка скрипит, да небесное царство
своей отчужденностью твой переполнило мир;
смогу прикоснуться к нему, не посмею – остаться.

Пойми, в тихом омуте меньше не станет воды,
когда потревожу твою забродившую осень,
поскольку и сам я во имя далёкой звезды
покинул родимый очаг и любимую бросил.

Конечно, теперь не узнать по чертам пришлеца
мальчишку, что бил по мышам из рогатки отцовской,
что жил для себя, в слепоте разбивая сердца,
сжигая мосты, разоряя любовные гнёзда.

У края воды роком брошена ржавая цепь.
Ни лодки, ни вёсел. Что держит, подруга, на грани?..
Любовь позади оставляет великая цель,
что писем не шлёт с чередою пустых оправданий.

Вернувшись на круги своя, ничего не прошу,
но вижу – твоё одиночество больно окрепло.
Знай, осень пройдёт, уподобится снам, миражу…
И мир возродится, воскреснет, восстанет - из пепла.