Надменно лживой быв натурой,
сведя к пустому весь свой род,
за одурманенной фигурой
встал ополяченный народ.
И не имея сил и власти
стремился многое объять.
Давно разорванный на части,
кичливо сжал он рукоять,
ведя врага. С ним шёл полянин
во платье жёлто-голубом:
"Идзи, слуго Иван Сусанин, -
промолвил шляхтич на своём,
к спине его мушкет приставив, -
до цара дроге ми покаж".
Перо покрепче в шляпу вставив,
уныло обозрел пейзаж:
"Леса глухие, сплошь болота, -
донёсся слуха перевод, -
у лешего от нас икота.
Веди, Сусанин. Где тут брод?"
Старик в лохмотьях, крепко сбитый,
из-под опаленных бровей,
опять поднял свой глас сердитый:
"Да снизойдёт в один из дней
Господня воля! Крах! Руина!
Быть может вскоре, а пока
я проведу тебя, скотина.
Меня простят пусть, дурака".
Шёл слепо прямо. Вот чащоба.
Глаза он наконец открыл:
"Довёл я вас, кривых, до гроба.
Тут даже леший не ходил.
Назад пути теперь не знаю.
Я и не ведал здешних троп".
Ступая далее по краю,
увяз в трясине и утоп,
судьбу прокляв свою лихую.
... Был слышен издали их плач.
На ощупь шли, брели вслепую.
Один лишь уцелел толмач.
|
