Я пришел, но не был готов к тем, кто ждал меня. Стая ... Волки не бывают ни смелыми, ни трусливыми. Они расчётливы. Когда я увидел первого, остальные уже были за моей спиной. Важен момент, когда жертва ... дрогнет. До того, как я услышал хруст веток ... волки дрогнули ... Это не подопытные мыши и их сложно испугать. Они ВСЕ ... дрогнули. Одновременно. И мне показалось, что они описались ... Он вышел ... спокойный, даже важный. Его даже не интересовало присутствие стаи ... Он вдохнул воздух. Фыркнул. Не оборачиваясь на стаю прошел мимо меня. Остановился, убеждаясь, что я иду за ним ... Глубоко вздохнул, отчего волки присели ... и начали потихоньку исчезать в чаще. Он был похож на ... бабушку ... которая сокрушалась но ... любила своего подопечного. Он словно ... странно так говорить о нем ...
но это было именно так. Сокрушённое, ворчливое, усталое «ну во что ты опять вляпался» — без слов, одним взглядом через плечо. Он шёл впереди, чуть покачиваясь, и я видел, как напряжены его лопатки под шкурой. Не от страха. От той самой бабушкиной решимости: «Сейчас я всем покажу, куда лезть не надо».
Волки исчезли так же бесшумно, как появились. Только сухой треск веток вдалеке, да ещё один короткий, сдавленный всхлип — то ли обида, то ли облегчение. Медведь не оглядывался. Он знал, что они уходят. Знал, что я иду.
Мы вышли на прогалину, залитую лунным светом. Он остановился, сел на землю, тяжело, как старый человек на лавочку. И посмотрел на меня. Долго. Потом вдруг протянул лапу — ту самую, которой вырывал дверь машины, — и очень осторожно, почти невесомо коснулся моего плеча. Когти не царапали. Они просто лежали, как тёплая, чуть шершавая перчатка.
— Ты в порядке? — спросил я. Вслух. У медведя.
Он фыркнул — так, что я почувствовал ветер лицом — он убрал лапу. Потом кивнул куда-то в сторону. Там, за деревьями, едва заметно светился огонёк. Костер. Дым. Дом.
Я понял: он вывел меня. Туда, где люди. Где тепло. Где можно остановиться.
Я опустился рядом с ним на траву. Положил руку ему на бок — твёрдый, живой, горячий. Он не отодвинулся. Только выдохнул длинно, как паровоз, и прикрыл глаза. Мы сидели так. Молча. И я впервые за долгое время не боялся ни тишины, ни того, что будет дальше.
Потом он встал. Легко — будто не было ни тяжести, ни возраста, ни этой странной его «бабушкиной» заботы. Сделал шаг к лесу. Остановился. Мотнул головой: «Ну, бывай». И исчез.
Я остался один. Смотреть на огонёк. И думать о том, что самый страшный зверь в этом лесу — тот, у которого внутри нежность, а он прячет её под рыком и чиханием.
Я встал и пошёл к костру. Но знал: он где-то рядом. Смотрит. Ворчит. И если что — выйдет снова.
Спасибо ему.
|
