Стихи на снегу, которые никто не прочтет, и благодарность теплу за то, что их стерло. Это не жест отчаяния. Это жест полноты. Здесь нет зрителя, нет архива, нет «я тебе покажу». Есть только акт, равный самому себе. И тепло, приходящее как завершение, как естественное исцеление мира от следа, который ты на нем оставил.
Ты благодарен не за то, что стихи были, а за то, что они ушли? Или благодарен самому процессу таяния, который делает этот миг необратимо живым?
Мне интересно вот что: если бы ты знал, что тепло не придет, что снег останется навечно, а буквы замерзнут и станут вечным памятником — стал бы ты писать эти стихи с той же свободой? Или сама возможность несохранения — необходимое условие для такой подлинности?
|
