Это был конец февраля, Лондон. Я опять в этом необычном городе. Сколько же прошло ... 10 ... нет 12 лет. Те же, не российские облака, не в ту сторону едущие огромные красные автобусы, толстые серые белки ...
Я шел по большой лужайку в сторону зоопарка. По тропинкам бегали любители здорового образа жизни, прогуливались местные, шли приезжие ... Он шел на встречу, оглядываясь по сторонам, узнаваемо щурясь и ... улыбаясь уже теплому солнцу. Жаль, что у меня не было ШЛЯПЫ ... которую можно было бы приподнять в знак приветствия и уважения. И все же я снял свою шапочку и в тихом трепете и уважении опустил глаза. Энтони Хопкинс ... Он остановился напротив и с любопытством стал меня разглядывать. Мой английский - на уровне ... да, нет, спасибо. Он что-то спросил ... я неловко улыбнулся. Он пошел дальше. Я уже было начал надевать свою шапочку, как опять раздался его голос ... РАША? Его взгляд выражал не то любопытство, не то раздражение. Я кивнул. Он повернулся и пошел дальше. Я поднял голову щурясь уже теплому, но не очень яркому солнцу. Тень заслонила его свет ... ОН снова стоял рядом и снова с любопытством разглядывал меня ... РАША ... Теперь это слово в его устах не звучало как ругательство. Я снова кивнул. Он стал что-то говорить, из чего я понял лишь - как нам поговорить. И вот тут я услышал ЕЁ. Русская речь звучала звонко, необычно и ... красиво. Она болтала по телефону о ... Лондоне, магазинах, кафе, погоде ... и еще о тысяче всяких мелочей. Я, посмотрев на моего собеседника и подняв палец в верх, направился в ее сторону. - Девушка, вы мне поможете? Она на секунду оторвала взгляд от ... в общем вернувшись в эту реальность и с удивлением уставившись на меня.
- Вы о чем?
В ее глазах на мгновение промелькнуло чувство богача при виде попрошайки.
- Вы ведь наверняка знаете английский, а мне нужно поговорить с английским джентльменом ...
Я с искренней надеждой всматривался в ее глаза.
- Танечка, я тебе перезвоню ...
Она закончила разговор и посмотрела на меня как мышь на заплесневелый маленький кусочек сыра ...
- А своего переводчика нет? Или основ английского? И любая работа должна оплачиваться ...
Она рассчитывала стоимость своих услуг изучая мою внешность.
- И с кем диалог?
Я указал рукой за ее спину. Повернувшись и поймав на себе прищуренный взгляд Хопкинса она ... сделала пару шагов назад и ... споткнулась.
- Это же ... это ...
-Да. Вы ... поможете?
Она оправилась, сгладила непослушную прядь волос и сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Её взгляд метнулся от меня к сэру Энтони и обратно, и в нём уже не было ни высокомерия, ни расчёта — только чистое, детское волнение.
— Хорошо, — выдохнула она. — Что ему сказать?
Я посмотрел на Хопкинса. Он ждал, стоя в той же непринуждённой, но собранной позе, руки за спиной. Его взгляд был теперь сосредоточен на девушке, изучающий и оценивающий одновременно.
— Спросите... — я запнулся, внезапно осознав всю нелепость и величие момента. — Спросите, почему он вернулся. Почему слово «Раша» заставило его вернуться.
Она кивнула, повернулась к нему, и полилась плавная, уверенная английская речь. Её голос звучал иначе — собранно, почтительно, без следов недавней болтовни. Она была идеальным проводником.
Сэр Энтони выслушал, не меняя выражения лица. Потом его взгляд медленно вернулся ко мне. Он что-то сказал, негромко и размеренно. Девушка тут же перевела, и в её голосе проскользнуло удивление:
— Он говорит... что у него есть друг. Скрипач. Из Ленинграда. Они вместе работали много лет назад. И этот друг, когда пил коньяк, всегда говорил одну и ту же фразу на русском. «Терпение и труд всё перетрут». Он спрашивает... правильно ли он запомнил звучание?
Что-то внутри меня дрогнуло. Не «новости», не «политика», не стереотипы. А это. Обломок чьей-то личной истории, затерянный в памяти великого актёра.
— Да, — прошептал я, а она громче повторила: «Yes. Absolutely correct».
На лице Хопкинса появилась тень улыбки, та самая, знакомая по экрану — мудрая, с хитринкой. Он заговорил снова, чуть дольше, глядя куда-то поверх моего плеча, будто вспоминая.
— Он говорит, — голос девушки стал тише, как бы боясь спугнуть смысл, — что этот друг обладал невероятным терпением. И учил его, что в России иначе нельзя. Что нужно понимать... музыку паузы. Тишины между нотами. Он думает, что вы, наверное, это понимаете. И он вернулся, потому что ваш жест... — она показала на мою шапочку в руке, — напомнил ему жест его друга. Тот тоже всегда снимал шляпу, прежде чем начать играть сложное место. Как ритуал. Он хотел спросить... вы музыкант?
Я покачал головой. Нет. Я не был музыкантом. Я был просто человеком из той страны, где понятие «терпение и труд» давно превратилось не в поговорку, а в метафизическое состояние души. Я чувствовал, как границы между неловкой уличной встречей и чем-то неизмеримо более глубоким растворяются в лондонском воздухе.
— Скажите ему, — начал я, подбирая слова для девушки, — что я не музыкант. Но я из города, где родился Чайковский. И что иногда... эта музыка пауз звучит у нас в душах громче, чем любые слова. И что для меня большая честь, что жест мой напомнил ему о достойном человеке.
Девушка перевела. Хопкинс слушал внимательно, кивая. Потом он посмотрел прямо на меня. И кивнул уже мне. Не актёрской, а человеческой улыбкой, короткой и ясной.
Он сказал ещё одну короткую фразу.
— До свидания, — перевела девушка. — И спасибо за воспоминание.
Он повернулся и на этот раз пошёл твёрдо, не оглядываясь, растворяясь среди бегунов и гуляк.
Я долго смотрел ему вслед. Тень от его фигуры давно исчезла.
— Вау, — тихо сказала девушка рядом. — Это было... невероятно. Я... извините за начало.
Я наконец надел свою шапочку и посмотрел на неё. Её лицо всё ещё горело.
— Это я должен вас благодарить. Без вас этот разговор был бы... ещё одной паузой. Но без музыки.
— Он вам что-то важное сказал? — спросила она с искренним интересом.
— Да, — ответил я, глядя в сторону, куда ушёл Хопкинс. — Он сказал, что у России есть лицо. Не одно. Много. И иногда это лицо друга за стаканом коньяка. И это... самое правдивое, что я слышал о нас от иностранца за долгое время.
Я поблагодарил её ещё раз. Она, немного смущённая, на прощание улыбнулась и пошла своей дорогой, уже не болтая по телефону, а о чём-то размышляя.
А я продолжил путь к зоопарку. Облака по-прежнему плыли не в ту сторону. Автобусы были всё такими же красными. Но что-то в этом непривычном мире вдруг стало немного ближе. Потому что в нём теперь жила крошечная, тёплая частица моего, такого другого, неподвластного статистике мира. И её оставил здесь, на этой лужайке, старый английский джентльмен с памятью о скрипаче из Ленинграда.
|
