Теперь нужно было идти. И Артем понял, что один этот шаг за порог — не просто движение в пространстве. Это — согласие. Согласие на жертву. ВСЕГО.
Всего, что у тебя было. Имя, данное родителями. Лицо, которое ты видел в отражении воды. Память о тепле печки и вкусе дымного чая. Боль от потери жены. Радость от первого слова дочери. Всего, что есть. Руки, способные держать топор. Глаза, видящие восход. Уши, слышащие шепот тайги. И всего, что могло бы быть. Возможность дожить свой век в заимке, смотреть, как Лиза снова смеется, нянчить внуков, если они будут.
Все это нужно было оставить. Отдать. Сжечь в костре этого выбора.
Но это был лишь первый, самый простой слой жертвы. Потому что дальше предстояло забыть самого Себя. Не свои поступки или мысли — саму суть, ту точку, из которой рождается «Я». Сознание, которое всегда было якорем, должно было стать водой. Личность, что строила всю жизнь, должна была рассыпаться, как песчаный замок под напором прилива.
Артем упал на колени у порога, не в силах сделать этот шаг. И тогда это началось.
Это не было видением. Это было проживанием. В него ворвалась память тысяч поколений. Он был эвенком-охотником, замерзающим в пургу, и его последний вздох вырывался из ледяных легких. Он был медведицей, защищающей детенышей от стаи волков, и клыки впивались в ее горло. Он был лиственницей, прожившей пятьсот лет и содрогающейся под ударом молнии. Он был самой тайгой, выстуживающейся под ледником, и мхом, пробивающимся сквозь камень.
Он умирал. Снова и снова. Он чувствовал боль каждого существа, что жило и умирало на этой земле. Он был их плотью, их страхом, их последним усилием. Это была не мудрость, не сила. Это была бесконечная, невыразимая агония бытия. Не этих знаний он желал. Не этой цены он искал, когда просил у Дома помощи для дочери.
Но к ним его вели. К этому порогу полного самоуничтожения. Потому что только НИКТО, абсолютное НИЧТО, лишенное имени, памяти и самой жажды жизни, могло подойти к той границе, где спало Нечто, не нарушив его покоя. Только пустота могла вместить в себя целое, не исказив его.
И когда последняя крупица его «Я» должна была вот-вот исчезнуть, растворившись в этом вихре чужой смерти, он вдруг перестал бороться. Он отпустил. И в этой пустоте, где не осталось уже Артема, возникло нечто иное. Не мысль, не чувство. Тихий, безмолвный ответ, исходивший от всего сразу — от снега, от кедра, от умерших и живых.
«Иди.»
И он поднялся. Уже не Артем. Просто — идущий.
|
