Сон его был глубок и ясен, как небо между ветвей. Ему снилось, что он бежит вместе с оленями, а земля под копытами звенит, как стекло. Проснулся он от тишины. Не от звука, а от ее нарушения. В привычном утреннем безмолвии тайги, в этом густом, ватном коконе мороза, возникла новая нота.
Не тик, нет. Не капля. А нечто иное. Тонкий, едва уловимый звон. Словно кто-то провел смычком по самому краю льда. Или как если бы мороз сжал воздух до такой степени, что он начал вибрировать.
Артем лежал, прислушиваясь. Сердце его билось ровно. Не было ни тревоги, ни суеты. Была лишь та же уверенность, что вела его вчера за стадом. Это был зов. Не громкий, не настойчивый, но четкий, как указка. И он указывал наружу.
Он встал, оделся. Механическими, привычными движениями набрал в жестяной бачок плотного, слежавшегося снега с крыльца и поставил его на затопленную с вечера печь — растопит, вернется, будет вода. Вышел. Воздух утра был еще острее вечернего, колол ноздри, как иглами. Солнце, бледное и негреющее, только поднималось из-за густых крон пихтарника.
З-з-зиннь. Пауза. Снова тот же ледяной звон.
Звук шел ниоткуда и сразу отовсюду. Артем повернул голову налево. И в тот же миг с лиственницы справа упал ком снега, глухо шлепнувшись о сугроб. Зов.
Он пошел в том направлении. Шаг его был твердым, поступь — легкой, будто он нес в рюкзаке не годы, а силу вчерашнего знания. Он не сомневался, не колебался. Он шел, как идут по знакомой комнате в темноте, точно зная расположение каждой вещи.
Тайга словно помогала ему. То сорока стреконула с нужной ветки, указывая направление. То белка, мелькнув рыжим взрывом по стволу, переведет его взгляд чуть левее. А в промежутках между этими знаками — тот самый хрустальный звон, ведущий его все дальше от заимки, вглубь старого, нетронутого леса.
Он прошел километр, другой. Ноги не уставали. Он чувствовал себя частью этого белого безмолвия, его продолжением. И он знал, что его ведут. Дом водит хозяина по своим владениям, показывая то, что нужно увидеть.
И вот звон смолк. Сорока замолчала. Воцарилась полная, абсолютная тишина.
Артем остановился на опушке, перед пологим спуском в лог. И его взгляд, отточенный тишиной и долгой ходьбой, сразу выхватил инородное.
Внизу, у ручья, сквозь прихваченные инеем ветки кустарника, угадывались неестественные, угловатые очертания. Яркий пяток краски, кричаще-оранжевый, противоестественный на фоне приглушенных зимних красок.
Артем спустился в лог, снег поскрипывал под его валенками, и с каждым шагом картина проступала все четче.
Снегоход. Вернее, то, что от него осталось. Он врезался в массивную старую сосну на полном ходу. Капот был смят в гармошку, лыжа отломана и торчала в сугробе, как неправильно брошенное копье. Стекло фары осыпалось на снег мелкими бриллиантами.
И кровь. Алое, яркое, живое пятно на белой пелене. Не одно — несколько. Брызги на снегу, мазок на стволе дерева, темное пятно на сиденье, уже успевшее схватиться ледяной коркой.
Тишина после зова была оглушительной. Артем медленно обошел место крушения. Он не искал следов, чтобы пойти по ним. Он уже знал, что идти никуда не нужно. Он подошел к пятну на сиденье, потрогал его варежкой. Лед хрустнул.
И тогда он понял. Дом не просто показывал ему свои чудеса. Он показывал ему и свои раны. Он доверял ему не только свою красоту, но и свою боль. Тихую, одинокую, замерзающую боль, спрятанную в глухом логу.
Артем выпрямился и окинул взглядом безлюдную, заснеженную тайгу. Зов смолк. Его работа была сделана. Теперь работа была у него.
«Ладно, — тихо сказал он морозному воздуху. — Ладно, хозяин. Разобраться надо».
|
