Журавли и синицы

Оставив стаю журавлей,
переосмыслила полёты,
всё чаще я тянусь к земле,
не к бесконечным перелётам.
Милее стал домашний быт –
с неспешным мокко или латте,
не нужно сахара, халвы,
достаточно кошачьей мяты.
Такое время, что пора
достать по списку, что там, милый?
(не забывая всех утрат) –
бумагу, шарф, перо, чернила…
Шарф для чего? – водить жирафа,
он так хорош, когда в стихах,
умеет пыль стирать со шкафа,
с историй пыльных в двух томах.
Он не читает, притомился,
в моих нетленках утонул,
мечтает к югу – белым Нильсом,
и тихо воет на луну.

***
Пишу с антрактами, как Чехов,
а в паузах простая жизнь,
немного слёз, немного смеха,
немного снов, что не сбылись.
А тем, что выпали судьбою,
я благодарна – жизнь, как жизнь,
там, где-то есть и мы с тобою,
пусть тропы порознь разошлись.
Разлукам мера – города,
капкан амбиций, ожиданий,
кого – сюда, кого – туда,
сидите и не обнимайтесь.
Смеюсь…
серьёзный повод – время.
Немного ветренной тоски,
в районе ленточки яремной
рук утомлённых взлёт застыл.
У нас антракт. Смахнула пудру
наивных розовых стихов,
мой ангел детства златокудрый
вздохнул свободно и легко.
«Ну, наконец-то! Повзрослела,
не строит замки из песка,
и не ревёт, другое дело…
вот только пальцы у виска…»

***
Такой разумный, даже слишком,
на крышу вышел вслед за мной,
«Поосторожнее, Мариша,
никто не вечен под луной».
Сидит и ножками болтает,
здесь – между небом и землёй.
«Э-ээй… полегче там, малая,
под звездопадами не стой…»

***
Смешной…
знакомы с ним с продлёнки,
меня со школы забирал,
потом стирал со мной пелёнки,
баюкал сон мой до утра,
катил тяжёлую коляску
и кипятил в тазу бельё,
там, где точили бабы лясы,
хранил бесценное моё.

***
Нет писем в тех домах, что были
нам рады – ангелу и мне,
среди моих степей ковыльных
теперь меня в помине нет.
А может, вовсе нет меня,
а эта женщина вам снится,
а я уже четыре дня
для рук лазоревка-синица.