Их вёл трибун в нехоженый туман,
Чтоб покорить чужие рубежи.
Но чаща скрыла гибельный капкан,
И плоть кромсали острые ножи.

Вскипела грязь от вспоротых утроб,
Сплелись тела в чудовищной резне.
Весь легион нашёл в болотах гроб,
Погиб в глухой, неистовой войне.

Стих лязг мечей. Закончилась резня.
Смешалась с грязью рубленая кость.
Забыта цель в кровавом мраке дня,
Осталась лишь бессмысленная злость.

Закат над Рейном вспыхнул и погас.
В грязи лесной лежит пробитый щит.
Один, не в силах приоткрыть и глаз,
В крови легионер седой лежит.

Пробита грудь, разбит короткий меч,
Свои ушли в спасительную тьму.
Священного орла уж не сберечь,
Да и не встать сегодня самому.

Из темной чащи, словно дух лесной,
К нему приблизился матёрый волк.
Он чуял кровь под старою сосной,
Понюхал сталь. Остановился. Смолк.

Зверь не добил лежачего во мгле,
Он посмотрел и тихо скрылся прочь.
Без голода и страха на земле
Убить бесцельно хищнику невмочь.

Светало. Хруст. Мелькнули силуэты.
То мародёры вышли на грабёж.
Их лица были алчностью согреты,
И каждый приготовил острый нож.

Увидев жизнь в истерзанном бойце,
Они не стали смерть ему дарить.
С ухмылкой на бесчувственном лице
Взялись живого воина судить.

Срывали панцирь, вызывая стон,
Чтоб снять кольцо — рубили пальцы рук.
Имперский старый ветеран пленён
Для торжества садистских, долгих мук.

Всё стихло. Дождь омыл кровавый мох.
В грязи утоптан медный римский щит.
Там, где есть люди, торжествует зло,
А волк лесной лишь издали глядит.

Он смотрит, как «венец» земных «творцов»
Творит во мраке подлинную жуть.
Природа не рождает подлецов,
Что в пытках видят собственную суть.

Природный хищник в помыслах не лжив,
В его клыках — лишь голод, а не месть.
Наш гордый разум, жалость умертвив,
Растопчет человеческую честь.

И пусть твердят, что человек как волк,
Но зверю чуждо это ремесло.
Инстинкт звериный — выживанья долг,
А человек с ухмылкой сеет зло.