Итог для поэта, если он всерьёз прошёл через это различие (минимальное до совпадения), — немота. Но не пустая.

Попробую развернуть.

Поэт начинает с любви к читателю. Не к человечеству вообще, а к тому, кто дышит рядом, кто, может быть, никогда не поймёт размера и рифмы, но заслуживает правды. И ради этой любви поэт берётся за стихи — единственный инструмент, который у него есть.

Но стихи — это машина лжи. Они стройнее жизни, они ритмичнее боли, они подменяют конкретную кровь красивым оборотом. И чем талантливее поэт, тем лучше у него эта подмена. Тогда в нём и рождается ненависть к стихам — как к неизбежному предательству.

Итог первый: поэт перестаёт писать гладко. Его стих ломается, задыхается, впускает быт, молчание, паузы. Он пишет так, чтобы стихи стеснялись себя. Это путь позднего Пастернака, Цветаевой в черновиках, Арсения Тарковского с его «Я — чистый лист, на нём ещё ни строчки». Ненависть делает стихи честнее.

Но это не финал.

Итог второй, более страшный: поэт выбирает молчание. Он понимает, что любая строчка будет фальшивкой по сравнению с живым человеческим лицом. Он замолкает — из любви к читателю. И тогда его существование становится внятным поступком, а не текстом. Он преподаёт, он чинит заборы, он просто сидит на кухне — и это и есть его поэма, обращённая к одному-единственному слушателю.

Этот итог не виден статистике. Никто не запишет его в «выход поэтической продукции». Но для поэта, который искал минимальную разницу между ненавистью и любовью, это логичный конец: перестать быть поэтом в общепринятом смысле, чтобы не предавать читателя.

И, наконец, итог третий, самый редкий: стихи как отказ от авторства. Поэт пишет, но не подписывается. Он раздаёт строчки, как хлеб, не помня, кто их сложил. Он становится безымянным голосом, который говорит: «Это не моё. Это твоё. Возьми». В этом пределе ненависть к стихам полностью совпадает с любовью к читателю: стихи исчезают как собственность и остаются как воздух.

Что из этого происходит в России с её «другими», не статистическими людьми? Я не знаю. Но подозреваю, что там, где выживание не укладывается в графики, эти три итога встречаются чаще, чем на Западе с его институтом «успешного поэта».