Художник – Алексей Коваль

Застенчивый ручей впадает в лог,
его названье часто неизвестно,
но без него нельзя представить местность,
где ветви ивы свили свой чертог.
Иду на голос, колется крапива,
и ветка зацепила прядь волос,
в свой сон вплетает непокорство кос,
и говорит – иди неторопливо.

***
И говорит – иди неторопливо,
куда спешишь, какие земли за? –
вот-вот нахлынет первая гроза,
исхлещет тонкость рук прутом из ивы,
и посвятят тебя тогда друиды
в дриады этих потаённых мест,
неси без слёз зелёный майский шест,
а в вечер превращайся в нереиду.

***
А в вечер превращайся в нереиду,
распустишь волосы средь лилий по воде,
ты не найдёшь приют уже нигде
среди людей, чтобы себя не выдать…
зелёные глаза от них не прячь,
ты редкий вид, что жгли в Средневековье,
пытали любопытством и любовью,
и плакал под накидкою палач.

***
И плакал под накидкою палач,
с незагорелых плеч срывая тайну,
за взгляд такой, конечно, убивают,
среди толпы, где человек незряч.
Не опускать ресниц! – а жизнь – на плаху,
больнее в людях видеть нелюбовь,
и не презренье – поднятая бровь,
лишь удивленье – отлеталась, птаха?

***
Лишь удивленье – отлеталась, птаха?
А началось всё с тихого ручья,
теперь ты только Божья и ничья,
и жизни у тебя на пару взмахов.

***
И жизни у тебя на пару взмахов,
пусть от верёвок руки затекли,
не выдай им, как жрицы нарекли,
вплетая в волосы немое пламя маков.
У мавки непокорство в голове,
перетерпи, смиренно – это внешне,
припоминай, как мятой пахнет вечность
там, где тебе признался человек.

***
Там, где тебе признался человек
не из толпы, а с именем и знаком,
он тоже знал, как травы сладко пахнут,
там, где ручей впадает в лоно рек.
Где расцветает папороть в июне,
и в грудь втекает млечный звёздный ток,
застенчивый ручей стекает в лог,
тебя он помнит первозданно юной,
Юнона, приручившая гусей,
избегнувшая в прошлой жизни казни,
и как-то раз в священный римский праздник
явившая дитя на белый свет.

***
Явившая дитя на белый свет,
поправшая табу для всех весталок,
попавшая в полон ночных фиалок,
пропавшая в объятьях и в траве.
Сквозь столько жизней
только смутный свет,
воспоминанье рук, дыханье ночи,
в графе "отец" дитя получит прочерк,
но обретёт оранжевый рассвет.

***
Но обретёт оранжевый рассвет
и путь домой, где ждут и обнимают,
напрасных душ на свете не бывает,
исчислены в небесной книге все.
И может быть, за давностию лет
ты свой не вспомнишь сан, сословье, имя,
но вспомнишь тех, кто стали дорогими,
и вспомнишь резеду и бересклет.
Венки плести не разучились руки,
луну не взором, кожей, ощутишь,
споёшь без слов, а песнями смолчишь,
а иногда и песен нет, ни звука.

***
А иногда ни песен нет, ни звука,
и в этой тишине цветёт лоза,
и оживают грустные глаза,
приходят звери рыкать, рявкать, мукать.
Волк подставляет лоб свой под ладонь
и лишь немного вздыбливает шкуру,
и ты поёшь негромко – уррру-уррру,
и понимаешь, бог один – любовь.

***
И понимаешь, бог один – любовь,
ты у ручья когда-то научилась
быть всем и вся, всему являя милость,
и умирать, и возрождаться вновь.
Держать светильник в дрогнувшей руке,
нагнуться благодарно возле устья,
земную радость с неземною грустью
пустить венком сонетов по реке.

***
Застенчивый ручей впадает в лог,
и говорит – иди неторопливо,
а в вечер превращайся в нереиду,
и жди, когда придёт единорог.
Не изжило себя Средневековье,
проникло сапой в двадцать первый век,
и жизни у тебя на пару взмахов
там, где тебе признался человек.
Зажги слезу огнями Аристарха,
зелёных глаз от публики не прячь,
пусть плачет под накидкою палач,
лишь удивленье – отлеталась, птаха? –
явившая дитя на белый свет,
пусть обретёт оранжевый рассвет
и рук усталость, и дыханья муку,
когда ни песен нет, ни слова нет, ни звука,
ты понимаешь, бог один – любовь.