Двадцать один двадцать пять.
Осознав как подлог
существованье один на один с толпою,
я останавливаю свой внутренний монолог
и начинаю внутренний диалог с тобою.
Правда, забавно – я твой часовой механизм –
колбы вращая, смещаю эпохи, как паззлы.
Видишь, мне тоже к лицу бытовой твой цинизм!
Кто бы подумал, что циником быть так заразно?
И помолчать бы, да сами бегут с языка
нервные литеры, развоплотившись в звуки.
Кто его знает, а ну как придёт та строка,
из-за которой мой мир не умрёт со скуки.
Ты же взираешь с укором, мол, не суесловь,
сам молчалив – разговоры тебе не по чину.
Чем удивить тебя, бог из песочных часов?
Хочешь, скажу, сколько в колбах твоих песчинок?
Хочешь, поведаю снов и язычеств азы?
Воздух качнется в безветрии перед закатом,
колокол медно-зелёный покажет язык
и отольется, как олово, лава набата.
Двадцать два сорок.
Мысль всё ещё подле виска,
подло обходит выставленные заслоны –
чем чёрт не шутит, а ну как придёт та строка,
ради которой в начале и было Слово.