Над росстанью, в долине, у векового граба, где одиноко хатка стоит белым-бела, живут там дед и баба, и курочка им ряба яичко золотое, наверное, снесла.
Там во дворе любисток и в цвете георгинки, и вишни черноглазки стоят до холодов. Качаются патлашки, под ветром, вдоль тропинки, и утомленный аист спускается на дом.
Приходит чья-то кроха, её берут на руки. А после долго-долго на приступке сидят. Я знаю, дед и баба — это когда есть внуки, а тут чужие дети шелковицу едят.
Дорога за порогом лежит, как за глазами. Прошедшее уходит маршрутом золотым. Оставшаяся сказка сидит под образами и георгинки смотрят вдогонку, через тын... ...
Над шляхом, при долині, біля старого граба, де біла-біла хатка стоїть на самоті, живе там дід та баба, і курочка в них ряба, вона, мабуть, несе їм яєчка золоті.
Там повен двір любистку, цвітуть такі жоржини, і вишні чорноокі стоять до холодів. Хитаються патлашки уздовж всії стежини, і стомлений лелека спускається на хлів.
Чиєсь дитя приходить, беруть його на руки. А потім довго-довго на призьбі ще сидять. Я знаю, дід та баба — це коли є онуки, а в них сусідські діти шовковицю їдять.
Дорога і дорога лежить за гарбузами. І хтось до когось їде тим шляхом золотим. Остання в світі казка сидить під образами. Навшпиньки виглядають жоржини через тин…
|