ОБЩЕЛИТ.РУ - СТИХИ
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, критика, литературоведение.
Поиск    автора |   текст
Авторы Все стихи Отзывы на стихи ЛитФорум Аудиокниги Конкурсы поэзии Моя страница Помощь О сайте поэзии
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Литературные анонсы:
Реклама на сайте поэзии:

Регистрация на сайте


Яндекс.Метрика

Твоя Жанна

Автор:
Жанр:
Анри, Анри, твоей ли страстью или ведьмачеством моим?
Но не слыхали света части таких изысканных «молитв»!
Служаки тьмы тогда не знали, что ты  – не их, что ты из тех,
Кто кровь плаща несёт как знамя
Своих утех.
Какой родник безумной боли твой синий взгляд исторгнул в мир!
Но псам не выдана тобою,
О, мон ами...
Твои рыданья тяжко слышать  – несладок дым душевных ран...
Но это небо, эти крыши,
Руан, Руан...

Рауль Анри – упомянут как лиценциат декретов в грамоте от 14 марта 1430 г. Состоял адвокатом в церковной курии Руана; присутствовал на судебных заседаниях процесса по делу Жанны д'Арк с 21 февраля 1431 г.; 19 мая он поддержал решение факультета декретов и более не появлялся на процессе. С 1435 г. и до самой смерти являлся руанским каноником.



Интересно, а ты помнишь, как мы познакомились? Я совершенно не помню. Да, да, представь себе!  – совершенно не помню. Да и детство помню смутно, совсем туманно. Так странно: из одной жизни в другую  – одна и та же история  – детство стирается из памяти как только, так и сразу. Смешно!
Хотя, нет, не так. Главное  – магическое, фейическое и всяко волшебинское своё местечко  – помню! И весьма отчётливо. Это дерево, эти родники, эти лунные ночи с лунными то ли эльфами, то ли феечками-крошками, с олешками говорящими, мышками-помощницами. Помню, как сбегала туда тайком и что-то шептала родникам, эльфам, огромному старому дереву... неудивительно, что это глупое деревенское курёхо-петушинное сообщество вечно квохтало о моих невинных проделках разную пустую невидаль. Смешно! Вот и защищай их, несуразных, после этого с мечом в руках... А что делать? Иначе  – зачем? Ничего ведь не поделаешь, если иначе и незачем вовсе. Приходить незачем, феечки незачем и родники, и эльфы (хоть лилейные, хоть подсолнечные), меч рунический божественный  – незачем!

Так. Детство проскакали. А дальше?
А вот дальше... Почему-то сразу: этот светлый густой лес, орхидейные россыпи, весна сумасшедшая, так тепло и кружится, кружится всё... Это ты меня кружишь? Отпусти, дурашка! Голова закружится и я упаду, и буду лежать мёртвая  – ааа!.. убили!.. насмерть!.. нет меня... на то я и ведьма, чтоб меня порешили всей толпой!.. Хихикаю, еле сдерживаюсь, чтоб не прыснуть. Ну вот, обиделся... Я так не играю  – кто ж так играет в войнушку, чтоб сразу дуться, расстраиваться, чуть ли не плакать, когда меня даже ещё не успели ни одного разика убить?.. Ну... ну ладно тебе, ну... прости, слышишь? Больше не стану так шутить, честное генеральское! Хотя и глупо. Глупо дуться, когда знаешь, что ничего такого со мной случиться не может. И потом... ты ведь меня всегда спасёшь, если  вдруг...
Тут я пользуюсь ситуацией, хитровански подкрадываюсь сзади, ррррезко запрыгиваю к тебе на спину и одновременно успеваю нежно чмокнуть! Ой... да у тебя и вправду щека-то влажная... плакал, дурашка...
От неожиданности ты не удерживаешься на ногах и мы вместе обрушиваемся в мягкую густую траву. И тут нас накрывает волна блаженства, смачно сдобренная дурманящими весенними запахами невероятных, разноярких, экзотических цветов, перемешанная с невыносимо-приятными, чарующими ласками самой Жизни...

~~~~
Вот уж не представляю, как могла попасться в руки этих оглоушенных. Бредовая, идиотская ситуация. Вроде как я за них и воюю, а они... Кто бы сомневался! Кто бы сомневался, что их «благодарность» когда-нибудь упадёт мне на голову и будет безграничной в пределах недопустимого. Вот тоже  – из одной жизни в другую  – уж что-что, а «отблагодарят» эти завсегда! Будут долго копить, вынашивать, а потом приложат все силы, чтоб затаиться, выждать и «отблагодарить», да. А ведь Жиль так чертовски не хотел меня отпускать! Почти без охраны, в этих-то подозрительно неспокойных местах, мол, мало ли что, мол, а вдруг благодарные соотечественники уже осознали и ждут не дождутся в кустах с подарками и признательностью, автографа вдруг желают... накаркал, блин! Где вот он теперь со своей хвалёной армией, чтоб его?! Отбиться не удалось  – это бы ещё полдела, но...
То, что в Руане заседает, если не озвучить большего, весь маковый цвет родной инквизиции (чтоб ей в веках запечатлеться намертво!)  – известно всем и каждому. Так что сказать, что меня, бывалого вояку, некоторым образом бросило в околообморочный холод  – не сказать и половины. Но виду не подаю, изо всех сил, куда-то влёгкую по ходу дела испаряющихся, держу фасон.
Затолкали в какую-то отвратительную полутёмную камеру то ли в башне, то ли в подвале. Выплёвываю несколько грязных ругательств-огрызательств, еле успев отскочить от тяжелой двери. Дверь с грохотом закрывается  – вот и отвоевались мы с тобой, Аленький, вот и отмахались мечом (это я уже сейчас сама с собой разговариваю, а то ли ещё будет)!
И провалилась в чёрную пустоту, раздумавшись о всевозможной ерунде (хотя о чём тут думать и что тут измышлять?) на малоприметном, но вполне удобном матрасике в углу...

Какого чёрта надо так грохотать на привале?! Разумеется, моё возмущение было приправлено весьма ёмким ругательством. Однако же, пришлось при этом проснуться, а протерев глаза, увидеть... кто наделал столько шума. Ох, да будь оно всё неладно!  – я же в каморке святейшей с утреца отдыхаю. Как можно было так крепко уснуть, что... хотя, надежда на то, что и эта идиотская ситуация приснилась... приснилась тоже!  – теперь это ещё яснее и без того ясного. Меня в некотором роде трясло, и дрожь эта слабо поддавалась контролю воинского духа...
Человек в чёрном плаще с капюшоном ровной резкой походкой быстро преодолел расстояние между дверью и облюбованным мною уголком. В голове пронеслась целая конница мыслей, преследуемая плетущейся в конце клячей «как можно глубже вжаться в угол и не отсвечивать». Но и эта, последняя, в мгновение ока была повержена упаднической догадкой о полнейшей бесполезности каких-либо действий. Человек подошел совсем близко и зачем-то молча повернулся боком, уставившись в окно (значит, всё-таки башня  – ах, какой жирный плюс в дьявольски минусовой для меня ситуации!). Наверное, прошла целая вечность, прежде чем моё неуёмное любопытство взяло верх (между прочим, впервые с сегодняшнего утра, когда именно оно привело меня прямиком в эту мерзкую клетуху!). Решив, что этот христианнейший «зомби» уснул посередине процесса поиска одной малюсенькой ведьмы в четырёх фундаментальных стенах, я максимально тихо поднялась и крадучись... со стороны спины...
Мой «зомбоплащик» резко повернулся на каблуках и откинул капюшон «Проиграла, Аленький! Шпион из тебя никудышний»...
 – Анриии, о, Анрииии!!  – чуть было не взорвалась башня, оглашённая моим кри...  – Отпусти меня немедленно! Да как ты... как ты смеешь затыкать мне рот?! И как ты сюда проник?! И этот плащ... Ты снял его с какого-то жирного церковного индюка, раздутого от важности? И что же дальше? Мы уже уходим, да? Я готова! А как мы убежим, если тут кругом эти христианнейшие бараны? Я же говорила, ещё тогда говорила, что ты  – необычный, не такой как все! И что ты меня спасёшь! Помнишь? Ведь помнишь же, да?? Или... это ведь продолжение нашей игры и ты специально выкрал меня?! Угадала? О, какую же чушь я горожу!..
Правда, всё это было произнесено мною хоть и максимально громко, но, к нашему обоюдному счастью, мысленно. А мысли, к нашему обоюдному же счастью, умеют читать далеко не все. И я мгновенно не просто уютно устроилась на твоей шее, но и нагло прилепилась этаким моллюском (явно из тех самых дикарски живописных окрестностей Монлюсон)  – не оторвать. Да ты и не пытался, только глубже закопавшись в мои волосы и судорожно нашёптывая «Господи, господи... девчоночка моя, Аленький, маленький... господи, господи... я всегда благодарю Тебя за то, что ты посылаешь мне... но это счастье.. господи, господи, господи...»

~~~
Твой плащ, стандартно-чёрный снаружи, со стандартно-огромным для инквизиторской должности капюшоном, неизменно внушал леденящий ужас прохожим. Да и не только им, признаться. Даже церковная братия почему-то сторонилась тебя, в большинстве предпочитая вежливо здороваться и побыстрее проходить мимо. И немудрено!  – с тупой регулярностью из особо охраняемой руанской башни с государственной преступницей доносились такие душераздирающие крики, что бывалые садисты застывали на месте от удивления.
Служаки тьмы тогда не знали, что ты – не их...
О, мон ами... Ты хорошо, даже слишком хорошо, играл свою роль! Где только набравшись той неистребимой, почти божественной, выдержки для столь чётких, рассчитанных до мелочей, действий  – вне камеры...
Но в ней...
Ты был из тех, кто кровь плаща несёт как знамя своих утех.
И когда ты заходил, приближался ко мне, резко распахивал плащ моего любимого алого цвета с изнанки, мир опрокидывался, опрокидывая с собою и нас. И за незапертой дверью происходило невиданное, но весьма и очень слыханное, священнодейство...
Анри, Анри... Твоей ли страстью или ведьмачеством моим?  – но не знавали света части таких изысканных «молитв»!
И каждый раз, будто накануне мы оба потеряли память, ты снова и снова просил кричать погромче, а я... с моим-то звонким, колокольчиковым, хорошо поставленным и окрепшим в армейской жизни, голосом  – что ж, иногда я позволяла себе «выступить» на полную катушку, раз уж это необходимо для дела! Только безумно сожалея о твоём вынужденном молчании, когда ты не меньше меня сходил с ума, разрываясь от нежности и страсти одновременно... И всё это за незапертой дверью, с той стороны которой нередко подслушивал кто-то из братьев. Как же тебе было тяжело, какие страшные муки ты испытывал  – мне оставалось только молиться об облегчении и пытаться хоть немного разделить их с тобой.
Выходил ты неизменно молча, ссутулившись, накинув капюшон. За ещё не успевшей захлопнуться дверью, за скрежетом и звяканьем, всегда слышалась одна фраза: «Она так и не признаётся в содеянном, брат мой. Крепкая штучка. Но я устал... Пойду молиться о спасении своей грешной, неизмеримо грешной, души. Продолжу завтра.» И подобострастный ответ: «Брат Рауль, Господь вознаградит тебя за тяжкие труды  – ведь ты взял на себя непосильное, освободив неокрепших духом братьев от общения с богомерзкой преступницей!»

~~~
Всего лишь нелепая репетиция? Кто из нас знает всё наперёд и досконально, тот, наверное, бог. А я... богиня только в твоих глазах, и... ещё, быть может, в глазах Жиля... интересно, появится ли он на площади в день казни?.. не хотелось бы причинять ему такие страдания... ну а на самом деле  – всего лишь ведьма, видящая вперёд далеко не всё и не всегда...
Я даже продумала и старательно заучила речь, настроившись бесстрашно выкрикнуть её в толпу прямо перед сожжением:
«Война – и в сумерках война! Коль смрад и гниль грызут Отчизну, цена для наших дерзких жизней – победа. Вовсе не казна, не страх бесчестья, не нажива, а верность духам и ветрам да неуёмно буйный нрав – зовут нас в бой, пока мы живы! Смелей, чем в бой, шагну за Край: сгореть – получше, чем угаснуть.
Не плачьте обо мне напрасно, не прочьте ад, не славьте рай.
И там не выйдет разговор, где судьи так преступны сами! От клеветы меня спасая, уже возносится костёр. Глаза Огня – по мне полон, его объятья – слаще лести! В золу и тлен! Но с солнцем вместе взойти. Сияющей порой» Выкинув предварительно из текста слова, обращённые к Жилю, твёрдо заверила саму себя, что его однозначно не будет, и незачем об этом...

Вместо площади почему-то приволокли меня пред «светлые» очи судейской комиссии. Вечно со мной так!  – сплошные казусы и непредсказуемости. Однако, стоило мне попасть в чуть более, нежели под замком, свойственные моему буйству обстоятельства, как... меня понесло!
Твой братец, постоянно подобострастно шепчущий тебе слышимое на всю башню, мерзко зыркал на меня своими бегающими глазками:
 – Ты, грязная деревенская девка, как посмела ты облачить своё богомерзкое тело в священные мужские одежды?! Разве не известно всем и каждому, что уже за одно это кощунственное деяние ты должна быть сожжена, как пособница дьявола?!
 – Ну а ты, святоша, для чего нацепил на себя бабские тряпки? Неужели для того, чтобы сейчас ощупывать меня своим сальным взглядом, вожделея моего молодого невинного тела?! Разве не известно всем и каждому, что за одно это Господь давно должен был покарать тебя? И подотри слюни  – манишку замочишь!

Упс. Кажется, я снова «немного» того, расстаралась... Вот это да... Немая сценка.
Какой родник безумной боли твой синий взгляд исторгнул в мир!
Мой Рауль Анри, ты покраснел настолько, что слился с плащом, и что-то стал с жаром боромотать этому потному жирному борову, соседствующему с тобой за длинным судейским столом... Но псам не выдана тобою, о, мон ами  – я ведь ещё тогда, в Монлюсон, говорила, что ты спасёшь меня, спасёшь во что бы то ни стало!

~~~
Твои рыданья тяжко слышать – несладок дым душевных ран...
Но это небо, эти крыши, Руан...
Руан стал нам родным домом, если, конечно, дом определять глубиной и небесностью твоих глаз, да ещё грациозной походкой самой Великой Герцогини Любви, а не безжизненными, каменно-бесчувственными к чужой боли, замызганными кровью, стенами.

Итак, в этот раз ты, кажется, переборщил. Вынужденно переборщил. Нервничал. Из-за моей дурной выходки всё пошло как-то поперёк, задуманный сценарий грозил того и гляди сорваться, увлекая нас обоих в бездну адских мучений... Так что времени на принятие последнего решения у тебя уже не оставалось. Как и лекарства. От сильного ожога у меня началась горячка и я слабела на глазах...
И тогда, единственный и последний раз, за приоткрытой дверью послышалось: «Брат мой, кажется, я переусердствовал. Нет, я не виню тебя, хотя и просил именем Господа оставить грех общения с девкой  – одному лишь мне! Смиренно помышляя отмолить всей последующей праведной жизнью Его прощение... Но ты ослушался  – взял единственно мне доступный ключ, даже вошёл со мной в камеру и участвовал в допросе  – и теперь... Как скроем мы следы нашей неосмотрительности?? Ведь со дня на день должно состояться исполнение справедливого судебного приговора! И если святейшее собрание узнает, что преступница мертва... Да не спасёт нас и сам Господь, ибо гнев Его будет праведным!» В ответ раздался сбивчивый, неразборчивый шёпот  – чувствовалось, что собеседник струханул не на шутку и готов на любые действия «во искупление»...

~~~
Это теперь я чётко вижу, как ты заходишь в камеру с огромным груботканным мешком, как встаёшь передо мной на колени, вытираешь слёзы, шепча сбивчивые слова о прощении и прощании... бережно-бережно погружаешь меня в мешок, взваливаешь на спину, несёшь к реке, согнувшись в три погибели... не под тяжестью моего, пылающего жаром, тела, но под тяжестью горького, страшного расставания, под тяжестью неизвестности и собственной беспомощности.
У реки тебя уже ждут. Вместе с этими людьми ты не менее бережно укладываешь меня на землю, перебрасываешься с ними парой слов... они в знак согласия кивают, видимо, пытаясь убедить тебя, что такой бесценный груз доставили бы с радостью даже и без всяких договорённостей... ты оследний раз молча опускаешься на колени, целуешь меня, резко встаёшь и растворяешься в тёплом, как кровь, ночном тумане.

А тогда...
«Чертовка!» – толпа кричала, приманку приняв за цель.
И суд, проиграв начало, истерикой стал в конце.
Но
Не поминая прошлое, виновников не ища,
В искрящего неба крошево врезался огонь плаща…
Что бал площадной истории? – всегда на вердикты скор!
Да… Дорого битва стоила, где пепел – под цвет висков.
А спор завязал да торг бы – вовек бы её не спас…
Застывши, с тупым восторгом смотрела в костёр толпа… А лодка с неизвестной девчонкой, лежащей на дне без признаков жизни, мерно и уверенно выдвигаясь из Сены-Сияны в Луару, чтобы, минуя достославный Орлеан, доставить в итоге бесценную «добычу» в Роанн...

~~~
«Анри, мой бесценный милый друг... Если бы ты знал, если бы ты только знал, как я волнуюсь! Что теперь с тобой? Как ты? Могу лишь надеяться изо всех сил. Верить, что твой безумный... мой безумный, мой ненормальный, неописуемый... о, прости!  – я слишком увлеклась, увы. Слепо верить, что они никогда и ни за что на свете не узнают, ничего не узнают  – вот что мне остаётся. Ибо я даже не увижу твоего ответа, не услышу от тебя больше ни единого звука. В этой жизни, мой каноник, в этой жизни. Ты не хотел поверить мне, что лишь в одной только этой, не более того. И отныне мой долг  – верить и ждать, ждать годы, долгие столетия. Ждать того далёкого будущего, когда, наконец, смогу рассказать правду о нас. А это дорогого стоит!
Пока же печаль моя велика  – знаю, чувствую сердцем, что ты страдаешь, и как сильно ты страдаешь. Как мне умолить божьих посланников позаботиться о твоём прозрении, мой спаситель?.. Как дать тебе надежду на встречу, пусть и через века?.. Видно, не будет мне покоя в заботах о тебе до конца дней моих.
А у меня всё хорошо. Доставили успешно, благо, сама я пребывала долгое время в горячке и почти ничего не помню. Только лишь странный сон, в котором я отчего-то в твоём плаще... в нашем плаще, который сохранил нам жизнь и дал столько счастья... улетаю, врезаюсь прямо в звёздное небо, последний раз оглянувшись на пепелище, над которым склонился, удручённый горем, ты, мой Анри.
Жиль встретил меня со слезами на глазах. Оказывается, он тогда пустился за мной, подошёл чуть ли не к самым стенам... но... что он мог? Он всего лишь воин, проникнуть внутрь и вырвать меня из лап нашей доблестной инквизиции  – не в его власти. Мон ами, Жиль благодарит тебя, стоя на коленях. Вот, смотри: он сделал приписку.
Прости свою неразумную, так нелепо оступившуюся, девчонку, которая столь неосмотрительным поведением чуть не ввергла нас всех в пучину адских мучений. Вынужденная проститься, но не забыть тебя, до следующей встречи,
Твоя Жанна.»
Поседевший, постаревший каноник в этот вечер выглядел особенно уставшим, даже безжизненным. Зайдя в свою келью, он затеплил свечу, достал из пошитого с особой тщательностью нагрудного мешочка пожелтевшее с годами, аккуратно сложенное, письмо  – и на какое-то мгновение его лицо озарилось божественным светом, а губы тронула счастливая улыбка...

~~~
Пожалуй, пора уже и честь знать, не желая излишне утомить и расстроить и без того растроганного читателя. Скажу только, что в виде компенсации даже захватила для него расшитый батистовый платочек из Средневековья. «Не побрезгуйте, мой милый Читатель, утрите слёзы, заставшие Вас врасплох посередине моей загадочной истории. И пусть отныне Вас настигают лишь слёзы радости. Или, на худой конец, слёзы восторга, если таковые существуют»,  – примерно так и скажу я моему драгоценнейшему читателю, смущённо подавая тот самый батистовый.
Ведь итог той страшной, но чрезвычайно занимательной, жизни  – давно известен всем и каждому: твоими стараниями, Рауль Анри, я не просто осталась жива и вернулась к своему Жилю и к своему войску, не просто выиграла ту затяжную войну, но и была канонизирована... да, да!  – не зря же ты занимал должность каноника!
Жиль... ах, нет, не так!  – жили мы ещё долго и умерли... ну, почти в один день, как и положено в самых страшных, но чертовски волшебных, сказках.
Что ещё? Ну, если не брать в рассмотрение, что расстояние между нашими с тобой городами почти в точности равно расстоянию между Руаном и Роанном, а на алом гербе последнего королевски-кокетливо расположился золотой дельфин-доэльфин... если не обращать внимания на то, что Сена по-нашему, по-дикарски, упорно читается как Сияна, и не сопоставлять это с одним из моих же имён... если не удивляться, что то самое имя, которым ты называл меня в той жизни, присутствует в этой твоей жизни в полном объёме (хотя и в совершенно другом содержании)... если не вспоминать наш с тобой знаковый, на удивление совпадающий, год – твоего выпуска и моего "выпуска"... если даже не вдаваться в подробности твоего любимого занятия – раскладывать всё и вся по правильным полочкам, как это присуще рассудительному и занудливому канонику...
Но ведь если совсем без «если», то мой дорогой разумный читатель, чего доброго, подумает, что всю эту историю я нафантазировала! И мне срочно придётся «вызванивать» тебя из пространства, поскольку какие же могут быть фантазии рядом с самым настоящим, пунктуальным до безобразия, средневековым каноником?.. Ведь правда, ты бы мне этого не позволил? Как и правда то, что ты ждёшь от меня всегда исключительно чистой правды

Сим подписуюсь под всеми мыслимыми и немыслимыми, уместными и не очень, низменными или возвышенными, что частенько суть одно...
По-прежнему остаюсь: сумасбродка, самозванка, алчная волчица и робкая бабочка-недотрога, неразумная непослушная девчонка и рассудительная ведьма-воительница, способная защитить или уничтожить одним лишь Словом, со всей океанской нежностью и непокорной гневливостью, всё та любящая и любимая,
Твоя Жанна.




Читатели (69) Добавить отзыв
 
Современная литература - стихи